Барух Шалом Алеви Ашлаг (Рабаш)

Письмо 8

26 мая 1955 г.¹, Тель-Авив

Мира и всех благ вовеки моим друзьям…

В ответ на ваше письмо я должен сообщить вам, что в данный момент мне нечего добавить в письменном виде, а как сказано: «Скажи сынам Исраэля, пусть двинутся в путь»², где, как вам известно, передвижения означают каждый раз переходить из одного состояния в другое, и в этом смысл смены мест. Как сказал мой отец и учитель в комментарии «Сулам»³ на стих: «День дню передает речение»⁴, – не может быть другого дня без того, чтобы посередине не было состояния ночи. То есть посередине есть перерыв, иначе это называется длинным днем, а не «день за днем». А порядок работы – именно день за днем. «И ночь ночи открывает знание»⁴, то есть посередине есть состояние дня. Конец изложения.

И таков порядок передвижений. Поэтому не бойтесь никаких состояний, а лишь, как сказано выше: «Пусть двинутся в путь» – [чтобы] идти вперед. И потому всякий раз нужно вливать свежую струю, как написал мне … в своем последнем письме, приведя стих: «Обновляются они каждое утро. Велика вера Твоя»⁵. И довольно понимающему.

Кстати говоря, я открываю тебе мои мысли и желание, хоть это и не в моем обыкновении, и, тем не менее, у меня есть желание и стремление открыть тебе, что у меня возникла идея подумать о жителях Тверии и узнать, что [они думают] и как они смотрят на нас, как относятся к нам, то есть благожелательно или дерзко. И я напишу вам в этом моем письме, как я рисую себе образ жителей Тверии, и что я представляю себе. И хотя я не описал суть образа Тверии, всё же то, что я думаю, я пишу вам. Ибо сейчас я несколько освободился от частных и общих забот, выделил себе свободное время и поднимаю голову, чтобы взглянуть на происходящее там действо. И я вижу там как бы три типа людей, являющиеся тремя формами и образами, облаченными в три типа тел.

1. Есть большая часть, почти подавляющее большинство, – независимо от того, что я полагаю: думают они о нас плохо или хорошо, уважают они нас или презирают, – на самом деле, мы в их глазах не стоим даже критики. То есть они не думают о нас ничего и не чувствуют нас, и как будто нас вообще нет в этом мире с ними вместе на земном шаре. И даже если они слышат где-то и когда-то, что есть такая вещь как хасиды рава Ашлага, но какая им разница, они весь день заняты своим заработком, как в плане [земных] страстей и почестей, так и в плане своей духовности, и у них нет никакой необходимости смотреть на пустые вещи, подобные нам, ведь мы – лишь маленькая горстка людей, в особенности, когда они слышали, что среди этой горстки есть раздоры, «а малой горсткой льва не насытить»⁶, то есть эта горстка слишком мала и незначительна в их глазах, чтобы дать им насыщение и душевное удовлетворение, если они впустят нас в свой ум и мысли, чтобы решить о нас как в лучшую, так и в худшую сторону, то есть мы настолько низки в их глазах, даже и критики не стоим, что не стоит тратить на нас ни одного мгновения своего времени. И даже если я думаю, что этот лев замышляет против нас разного рода козни, ничего подобного нет и в помине, а – как сказано выше.

2. Второй тип – это те люди, которые уважают нас, и у которых мы уже занимаем реальное место в мире, то есть они уже смотрят на нас как на людей, обладающих ценностью, достоинством и масштабом. И они уже оказывают нам величайшую услугу тем, что выделяют нам место и время в своем уме и мысли в час досуга. И они уже изучают нас и внимательно следят за нашей позицией и деятельностью, чтобы увидеть и решить, действительно ли мы обладаем хорошими свойствами и искренни, и стоит ли уже подвергать нас серьезному критическому разбору, [проверяя] действительно ли у нас что-то есть.

И когда они отдают себе отчет, они видят, что, в конечном итоге, собралась горстка людей, чтобы объединиться друг с другом в одном месте и под одним руководством, и [вооружившись] духом мужества выше всяких человеческих пределов, они крепко стоят против всех, кто идет на них войной. И нет сомнения, что люди эти отважны сердцем, обладают твердым духом, и решение их крепко, как сталь, – не отступать ни на шаг. И это первоклассные воины, воюющие со злым началом до последней капли крови, и всё стремление их только лишь победить в этой войне во славу имени Творца.

Но вместе со всеми отчетами, которые они дали себе, когда они начинают смотреть на себя – исходя из своих предубеждений и собственной заинтересованности, основанной на страсти и почестях, – все они вынуждены единодушно решить – и даже если между ними самими есть большая дистанция и различие друг с другом по форме, и они никогда, ни в коем случае и никоим образом, не могут прийти к одному общему мнению и, возможно, даже ненавидят друг друга, и один не может стоять в четырех шагах от другого, и каждый хочет заживо поглотить другого, [низвергнув его] в преисподнюю⁷, – тем не менее, против нас все они объединяются и решают в один голос и на одном языке, что им не стоит объединяться с нами.

И поскольку они «подкуплены» из-за своего желания получать, а «взятка ослепляет глаза мудрецов»⁸, они тут же видят обратное тому, что они думали о нас. А после всех славословий и добрых свойств, которые они увидели в нас, – [указывающих на то], что стоит и должно уважать каждого из нас, – тем не менее, после решения, которое они приняли, они тут же приводят в исполнение свой приговор с воодушевлением и величайшим рвением. И это вызвано тем, что мы «делаем зловонным дух их»⁹ нашими мнениями, то есть с одной стороны, они видят, что правда на нашей стороне, но, с другой стороны, наш путь тяготит их.

И для того чтобы избавить себя [от нас], у них нет иного пути, кроме как уничтожить нас и стереть наше имя с лица земли. И они вкладывают в это энергию, силы и разум, чтобы рассеять нас по всем четырем сторонам света. И потому они изыскивают уловки, чтобы ставить препоны и камни преткновения на наших путях, и пользуются разнообразными средствами, как честными, так и нечестными, даже если эти средства чужды духу Торы и духу человеческому, их это не трогает – ибо они видят, что у их желания получать не будет существования, если у нас будет какая-либо власть, и наша цель будет распространяться к людям, цельным помыслами и честным сердцем. Ведь тогда у нас будут силы показывать им истину.

И это плохо для них, ведь им выгоднее делать то, что желает их сердце – и вместе с тем оставаться «лицом поколения», обладающим влиянием и духовным лидерством. И для этого они замышляют козни, разрушающие и уничтожающие наше будущее, и говорят: «Чем раньше, тем лучше. Пока они еще в зародыше¹⁰, легче и лучше унизить их достоинство, чтобы и памяти от них не осталось».

И, тем не менее, мы должны быть благодарны им и тысячу раз воздавать им честь и хвалу за то, что они уважают нас и ценят нашу позицию тем, что, по крайней мере, говорят, что есть нечто, что нужно отменить. То есть не надо видеть в этом, что они хотят отменить нас как прах земной – но, так или иначе, мы являемся некой реальностью. В отличие от людей первого типа, которые не считаются с нами и не придают нам никакой важности, и они считают, что не стоит обращать внимание на всё, что происходит среди нас, и их не трогает наша слабость, состоящая в том, что мы думаем, что они следят за нашими делами и из-за этого, мы не позволяем себе делать некоторые действия, чтобы это не шло вразрез с их желанием, и это часто приводит нас к тому, что мы бежим с поля боя из-за страха перед людьми первого типа. А на самом деле, среди них нет ни одного, кто обращал бы на нас внимание и думал бы что-то о нас. А может быть, это как написано: «И побежите, хотя никто не будет гнаться за вами»¹¹. Поэтому нам стоит радоваться людям, принадлежащим ко второму типу, ведь, по крайней мере, они высмеивают, поносят, унижают, порочат и оскорбляют нас, то есть как сказано выше, по крайней мере, мы существуем в их мире, и не так уж легко им приходит в голову мысль стереть наше имя с лица земли, страшно подумать.

3. А третий вид – я нахожу там людей, желающих нам блага и мира, но их считанное число, то есть [по принципу] наименьшее множество – двое. И я называю их по первым буквам их имен БАСМА, то есть Б…, С…, М…, А… И на святом языке они называются «Бо́сем» 'аромат', а на языке таргума [арамейском] – «Босма», так как таргум – это свойство «ахораим», то есть они должны удостоиться свойства «паним», чтобы все действия их были в святости, что называется святым языком.

И что мне делать – когда я хочу представить и вообразить себе возлюбленных нашей души, находящихся в Тверии, я чувствую, что Тверия – это город шумный, и люди упомянутого выше третьего вида, облаченные в два тела, перемешаны в водоворотах и мечутся между всеми желаниями и мнениями, облаченными в другие тела, то есть в первый и второй виды. И мне трудно найти их, так как они как будто находятся в большом стоге соломы и сечки [то есть резаной соломы], и как же можно найти две дорогие жемчужины, если это два зерна пшеницы, отменяющиеся перед подавляющим большинством. Хотя закон гласит, что «[целое] творение не отменяется даже в тысяче»¹², но они должны держаться и кричать во весь голос, что они есть творение, полное жизни.

И отсюда поймем притчу, приведенную нашими мудрецами, о том, как солома, сечка и зерна пшеницы спорят друг с другом, для кого засеяно поле. И утверждение соломы и сечки кажется настолько справедливым, что невозможно убедить их, и иногда появляется страх, что пшеница смирится перед властью соломы и сечки. Когда солома и сечка говорят: ведь нас много, а вы, зерна пшеницы, как ничто и ноль против нашего значения, мы – высоки и родились до того, как вы пришли в мир, то есть когда у вас не было никакого существования, мы уже были большими и внушительными, и наше величие было видно всем, и издали мы восхищаем взор, украшая собой всё поле. В отличие от этого вы, зерна, настолько малы и скрыты, и только при особом внимании, приблизившись к вам, можно вас увидеть. Это следует из вашей неспособности. В то же время мы предоставляем место и прибежище усталым людям, заблудившимся в пути, которым негде приклонить голову. Мы берем их к себе и закрываем их от ветра и диких зверей, чтобы те не заметили их. А кому полезны вы?

«А когда пришло время урожая, все знают, для кого было засеяно поле»¹³. Ведь солома и сечка достойны только быть пищей животных, и нет никакой надежды, что у них будет большее значение, чем то, что есть у них сейчас. В отличие от зерна после нескольких исправлений: то есть зерно размалывают и просеивают через несколько сит, и добавляют к нему вино и масло, и помещают в огонь, и тогда оно подается на царский стол и достойно быть подношением Творцу. А вся заслуга, которую можно приписать соломе и сечке, состоит в том, что они служат зерну, то есть они выращивали его и вскармливали его, иначе говоря, брали пищу из земли и передавали ее зерну. И это считается для них, как ярмо и поклажа, ибо зерно опирается на плечи соломы и сечки, и они считаются, как раб, который служит царю, и как служанка, которая служит своей госпоже.

Однако до времени урожая, то есть до завершения, нет возможности выяснить реальность саму по себе, в ее правильном и истинном виде, а каждый остается при своем, то есть каждый утверждает по своему ощущению. Ведь считаться с истиной, невзирая на то, приведет ли это к унижению и дискомфорту, это не так просто. [Это может] только тот, кто способен разложить предмет на множество частностей, пока не извлечет, подобно свету, его правоту¹⁴ и истинность, – а для этого надо удостоиться свыше, чтобы не попасть в сети эгоистической любви и не быть увлеченным стремительным потоком всего общества.

Из всего этого следует, что мне трудно найти вас, когда вы одни, без всякой примеси других желаний и мнений, так как все они скрывают вас, как сказано выше в притче о зерне.

Однако я нашел для себя совет – подобно упомянутому выше времени урожая. Ибо только ночью после полуночи, когда ночной ветер дует и развеивает ворохи соломы и сечки, и все они распростерты по полю, подобно мертвецам, – то есть в своих кроватях в ночной дреме, – тогда два зернышка пшеницы выходят на свободу и сокрушают свое сердце перед Отцом своим в небесах, и входят в пламя Торы до утреннего света, пока не наступает время молитвы, и тогда душа их выходит, когда произносят они слова Творца живого. И тогда, я думаю, наступает время, пригодное для того, чтобы насладиться дорогими жемчужинами, которые жгут, как искры огня, стремящиеся включиться в общество Исраэля с помощью Твердыни спасения его, «и пускай даст Творец…», и довольно понимающему.

И я напишу еще несколько вещей по поводу любви. Известно, что нет света без кли. Иными словами, для всякого наслаждения должно быть какое-либо одеяние, чтобы свет наслаждения облачился в него. И возьмем в качестве примера ситуацию, когда человек хочет обрести немного уважения, то есть чтобы стать уважаемым в глазах людей. Тогда первая ступень для него – это одежда: одеваться в достойную одежду. Как сказали наши учителя: «Рабби Йоханан называл свою одежду «мои почитатели»»¹⁵. И тогда порядок таков, что он должен вкладывать определенные усилия, пока не обретет дорогую одежду, и даже потом, когда он уже обрел эту одежду, он чувствует большую обязанность оберегать ее от всякого вредителя и ущерба, то есть каждый день он должен стряхивать с нее пыль, а если посадил какое-то пятно или испачкал грязью, он должен постирать ее и погладить. А главное, он должен оберегать ее от самого опасного вредителя, называемого «моль», и если я скажу на идише, то будет «мол», и это такая маленькая мошка, которую невозможно увидеть. И первое исправление – не допускать соприкосновения со старой одеждой, а еще есть удивительное средство, называемое на языках мира «нафталин», и это лекарство оберегает его от вредителей, называемых «моль». А когда у него есть эта одежда, он способен принять в нее свет наслаждения, облаченный в достойную одежду.

Так же и с любовью: чтобы удостоиться света любви, тоже нужно найти одеяние, в которое этот свет сможет облачиться. И для этого одеяния действуют те же условия бережного отношения, то есть следует остерегаться «пыли» злословия, а особенно вредителя в виде мошки, называемой «моль» («мойл» на идиш означает «рот», что создает игру слов). Речь идет о солидных людях, чьи уста источают ароматы так, что вы думаете, что они уже «обрезали себя» 'ма́лу' в союзе обрезания и языка, и [избавились] от крайней плоти сердца, но в самой их глубине скрывается вредитель, способный причинить вам вред, и уберечься от него невозможно из-за того, что весь он – такой благообразный и приличный.

Поэтому эта мошка так мала, что без особого внимания невозможно различить того вредителя, приходящего от этих «обрезанных», которые могут испортить это дорогое одеяние. И известно, что моль эта больше всего вредит шерсти 'це́мер', которая имеет те же буквы, что слово «рвение» 'ме́рец', то есть они портят всё рвение в работе. А мошка 'ве-ятуш' от слов: «И покинул 'ве-ятош' он Творца, создавшего его»¹⁶, а на языке таргума:

«И оставил он служение Творцу, которое совершал».

В мире принято, что тому, у кого есть дорогая одежда из шерсти, нельзя входить в контакт со старой одеждой. То есть нужно остерегаться входить в контакт со «старыми хасидами», которые портят рвение, как сказано выше, так как они уже неспособны на работу, поэтому все слова их только лишь ослабляют рвение. И даже тому, кто обладает крепким облачением любви, подобным дереву 'эц', – то есть у него есть свойство самостоятельности 'ацмайут', – также следует остерегаться той моли. Если эта моль входит в дерево, она тоже может навредить, как мы видим на примере дерева, которое крошится и гниет из-за проникшей в него моли.

И единственное лекарство – это нафталин, от слова «нафтуле́й»¹⁷, которое Онкелос переводит как «молитва». То есть нужно молиться Творцу, чтобы у этого вредителя не было позволения проникнуть в его одежду.

А с достойной одеждой нужно остерегаться, и если на нем есть петушиные перья, нужно снять их, а также не входить с этой одеждой туда, где есть петушиные перья. А облачение света любви объясняется так: «перья» 'нуцо́т' от слова «ссорятся» 'ници́м', то есть ссоры петухов 'тарне-голим'¹⁸. Иначе говоря, «ликованиями» 'ранено́т' и «песнопениями» 'рину́н' людей, еще находящихся в изгнании, изгнанных с истинного пути и находящихся в рабстве эгоистической любви, и все песнопения и восхваления, которые они выражают во время своей Торы и молитвы, они вызывают раздор в вашей душе, ибо в ваших мыслях начинается война за то, на чьей стороне истина и справедливость. А это портит и пачкает ваше одеяние, в котором способна пребывать любовь. Поэтому вы должны остерегаться, чтобы не входить в место «перьев петухов 'тарне-голим'», чтобы потом вам не надо было делать работу по очищению себя от этих перьев.

И мы видим у людей, прилагающих усилия для обретения света уважения, – если они не берегут свою одежду как следует, стоит им выйти «наружу», как «внешние» тут же «цепляются» за их одежду, видя, что у них нет красивой достойной одежды, вызывающей уважение окружающих, чтобы люди видели, что он принимает их власть над собой. И он попадает в рабство тех людей, которые находятся «снаружи» до такой степени, что он должен прилагать большие усилия, как для приобретения этой одежды, так и чтобы оберегать ее, а также в вопросе моды, то есть фасона и манеры ее ношения – всё в точном соответствии со вкусом этих людей, под властью которых он находится. Иначе говоря, именно тем, от кого он надеется получить уважение, он должен усердно служить, чтобы снискать их расположение и они дали бы ему свет наслаждения, облаченный в одеяния уважения.

А если, страшно сказать, он не будет служить им как следует, он может прийти, страшно подумать, к неприятным последствиям, то есть мало того, что они не окажут ему того уважения, которого он требует от них, а наоборот, все будут презирать и унижать его, вызывая у него чувство, что он ниже их по уровню. А это чувство приниженности подействует на него так, что сначала он придет в состояние уныния, а потом в состояние лени, а затем почувствует, что весь мир померк для него, и он не видит никакой надежды в своей жизни – никакого места, из которого он мог бы черпать наслаждение. И лишь один выход он находит для себя – пойти домой, лечь в постель, распластаться во весь рост и в горечи отчаяния умолять и надеяться, что молитва его будет принята. То есть он ожидает, что ангел сна, считающегося одной шестидесятой смерти, одарит его светом наслаждения от сна. Другими словами, лишь на такое наслаждение он еще может надеяться.

А если, страшно подумать, ангел сна не смилостивился над ним, и он не видит для себя никакого лекарства, он пребывает в горечи отчаяния, и у него не остается другого выхода, кроме как искать наслаждение в лекарстве, принятом у отчаявшихся людей, которые хотят рассеять свое уныние. Они вступают в бой со стремлением к самосохранению, одолевают его и привлекают наслаждение от ангела, называемого «лишение себя жизни», то есть они чувствуют, что только этот ангел способен вывести их из горечи отчаяния. И, разумеется, можно понять, что и наслаждение от названного ангела тоже не достигается без усилий и страшных страданий, в ходе колоссальной и ужасной душевной борьбы.

Поэтому «глаза мудреца – в голове его»¹⁹, и он знает и видит заранее, что он может приобрести и чего может достичь, если не будет соблюдать законы и условия людей своего поколения, то есть во всем, что внешние люди заставляют его [делать], он обязан смириться и принять на себя всё, чего они требуют от него. Иначе они сразу же накажут его в этом мире, то есть вознаграждение и наказание в этом мире раскрыты, и не нужно веры выше знания.

И из этого можно понять по принципу «от легкого к тяжелому»²⁰, что чтобы обрести одеяние, которое сможет облачить свет наслаждения любовью, – а одеяние это состоит из материи очень тонкой – насколько и в какой мере необходимы повышенная осторожность, бережное отношение и особое внимание, чтобы уберечь его от внешних, не давая им «прицепиться» и испортить это дорогое одеяние, добытое и приобретенное ценой усилий, а также кровью и деньгами²¹.

Теперь я объясню вам, как и каким образом я начинаю обретать облачение любви.

Порядок создания подобающего облачения [таков], что сначала нужно соткать кусок ткани, то есть берут нити и переплетают основу и уто́к, и благодаря основе и утку образуется кусок одежды. Поэтому и я беру нить основы и нить утка. «Нить» 'нима́', как в выражении «об этом есть, что сказать 'нима'»²². «Основа» 'шти' – от слова «теши́» 'забыл ты': «Твердыню, породившую тебя, забыл ты 'теши'»²³, то есть я включаю силу своей памяти, и в ней тут же всплывает, что товарищ говорил обо мне что-то нехорошее, и эти речи привели потом к тому, что он сделал мне что-то нехорошее, и эта «нить» ослабляет 'мате́шет' дружбу, товарищество и братство. А затем ко мне приходит мысль о нити утка́ 'э́рев', то есть что я слышал, как товарищ говорил обо мне хорошие слова, которые привели его к хорошим делам, приятным 'ареви́м' и сладостным для меня. То есть я слышу и вижу, что товарищ оставляет все свои дела, и думает, и действует только для моего блага, чтобы доставить мне приятные наслаждения. И тогда от двух этих нитей у меня возникает смешение, и я не знаю, какое решение принять и что сказать: заключена ли правда в словах основы или в словах утка.

Известно, что всё, что есть в нашем мире, имеет положительную и отрицательную форму: правое и левое, истина и ложь, свет и тьма, Исраэль и народы, святость и будни, скверна и чистота, зло и добро. И это причина того, что невозможно различить вкус добра, не ощутив горечи зла. И потому наши учителя сказали: «Чтобы взыскать 'леипара́' с грешников…, и дать доброе вознаграждение праведникам»²⁴. Где «взыскать» 'леипара́' возводится к словам: «И распустит волосы 'у-пара' женщины»²⁵, то есть от грешников можно получить помощь, чтобы раскрыть вкус и истинное ощущение доброго вознаграждения праведников.

И потому во время тканья одежды я стою в ошеломлении и жду приговора, который выявит бедность облаченного в меня разума. А поскольку я занят сейчас тканьем облачения любви, чтобы в нем мог пребывать свет наслаждения, я уже подкуплен и имею личный интерес. Поэтому я решаю в пользу слов «утка́», ибо Тора указала нам, что «мзда ослепляет глаза мудрецов»²⁶, в таком случае, мне уже не важна истина сама по себе, а мне важна цель, к которой я стремлюсь именно сейчас, то есть во время создания облачения любви. Таким образом, у меня уже есть решающая линия посередине, то есть цель всегда является решающей в споре правой и левой линии.

А после того, как я уже обрел упомянутое облачение, во мне тотчас же начинают сиять искры любви, и сердце начинает тосковать и соединяться с товарищами, и кажется мне, что глаза мои видят моих товарищей, уши слышат их голоса, уста говорят с ними, руки обнимают, а ноги пляшут в любви и радости с ними вместе в одном круге. И я выхожу из своих материальных границ и забываю об огромном расстоянии между мной и товарищами, и земля, раскинувшаяся на многие километры, не разделит нас. И товарищи словно бы стоят в моем сердце и видят всё, что происходит там, и я начинаю стыдиться своих ничтожных поступков против товарищей. И я просто выхожу из своих материальных келим, ведь мне представляется, что в мире нет иной реальности, кроме меня и моих товарищей. А потом и мое «я» отменяется, растворяется и включается в товарищей. Пока я не встаю и не провозглашаю, что нет никакой реальности в мире – есть лишь товарищи.

Я должен быть краток из-за того, что скоро наступает праздник.

Ваш друг

Барух Шалом а-Леви